На главную ИВГИЭлектронная почтаКарта сайтаИВГИСотрудникиНаучно-исследовательская работаПубликацииНовостиФотогалерея
КОНТАКТЫ

Телефон:
8 (499) 250-666-8

Электронная почта: ivgi@rsuh.ru

Москва,
м. Новослободская,
ул. Чаянова, 15
РГГУ

XXII Лотмановские чтения. Тезисы

Российский государственный гуманитарный университет

Институт высших гуманитарных исследований им. Е.М. Мелетинского 

 

XXII Лотмановские чтения

Москва, РГГУ, 23-24 декабря 2014

О Чтениях | Программа | Тезисы | Фото

З.С. Антипина  

Василий Каменский: как стать советским поэтом

Проблемы создания и/или изменения литературной репутации, выбора писателем литературного поведения обостряются в период трансформации общественного устройства и смены культурной парадигмы. В первой трети ХХ века перед проблемой смены литературной репутации (от «поэта-футуриста» к «советскому поэту») оказался поэт  Василий Каменский.
Механизмы формирования литературной репутации Каменского можно рассматривать в нескольких аспектах. Литературное поведение поэта в 1920-1930-е гг. демонстрирует пример успешной стратегии, в которой факты биографии, органические качества личности поэта, содержательные особенности литературного творчества обретали литературный статус, опираясь на легитимизированные государственной властью приоритеты, ценности и образцы. В автобиографических книгах Каменского литературная личность автора круто менялась вместе со сменой культурной парадигмы: «великий» поэт-футурист, играющий и творчески своевольный, трансформировался в советского поэта, с энтузиазмом принимающего новую жизнь и подчиняющего свое творчество ее задачам. Репутация советского поэта подтверждалась автором непосредственно в пределах литературного текста, воплощением в нем легитимных для советской культуры норм и ценностей.

 

А.Р. Бойчук  

Трансгрессивность биографической модели

Методологические векторы современной литературной теории, активно взаимодействуют и выходят за рамки классического анализа текста. Биографический подход привлекает актуальные герменевтико-рецептивные, интертекстуальные и интермедиальные измерения, модифицируя устоявшуюся жанровую матрицу жизнеописания, акцентируя внимание на «личной жизни» автора. В связи с этим подчеркивается «открытость» каждой биографии и перспектива ее прочтения через трансгрессию, которая фиксирует динамику любого текста/факта в историческом времени, каждый раз обнаруживая тайные детали.
Трансгрессивность биографического жанра налаживают архивные материалы, документы, дневники, переписки, интервью, а сегодня – блоги и аккаунты в соцсетях. Мы концентрируемся на нетипичном тексте русского детского писателя, литературного критика, публициста, переводчика – Корнея Чуковского (1882–1969) – рукописном альманахе «Чукоккала» (1914–1969 гг.). Содержание этой «биографии времени» (И. Анроников) через воспоминания, этюды, шутки, поэтические и прозаические экспромты, рисунки широкой аудитории художников-современников (Л. Андреев, Ю. Анненков, А. Ахматова, А. Бенуа, А. Белый, А. Блок, И. Бунин, Вяч. Иванов, М. Горький, Н. Гумилев, М. Зощенко, В. Катаев, А. Конан Дойл, А. Куприн, О. Мандельштам, С. Маршак, В. Маяковский, С. Михалков, Б. Пастернак, К. Паустовский, М. Пришвин, И. Репин, Ф. Сологуб, О. Уайльд, Г. Уэллс, В. Шкловский и др.) раскрывает не только неизвестные ранее аспекты жизни самого К. Чуковского, но и экспортирует дополнительные свидетельства о участникахальманаха. Доказывается, что жанровые параметры биографии трансформируются согласно идейным и эстетическим критериям эпохи.

 

О.Б. Вайнштейн

«Сохраняя спокойствие, поражать неожиданностью»: семиотика поведения английских денди первой трети XIX века

В докладе пойдет речь об английском  дендизме  первой трети 19 столетия в контексте идей Ю.М.Лотмана.  Дендизм рассматривается как семиотическая система, соединяющая моду, телесность,  эмоциональный настрой и поведенческие программы. Эта система обнаруживает соответствия между разными аспектами - от  канонов элегантности, речевого поведения  до гигиены и манеры пользоваться оптическими приборами. Предметом детального анализа становятся дендистские «правила поведения», соотношение между теорией и практикой дендизма.

 

Р. Войтехович

Розыгрыш в восприятии и поведении Марины Цветаевой

Марина Цветаева и ее творчество предоставляют обширное поле для изучения специфических форм поведения и оригинальных литературных стратегий. Именно в этом плане ее творческая биография рассматривается в монографии И. Д. Шевеленко "Литературный путь Марины Цветаевой". Выделяются периоды принципиального "дилетантизма", профессионализации, деклассированного поведения, ретроспективная "феодализация" своего облика и т.д. В ряде работ затрагиваются проблемы гендерной (варианты опускаем) и локально-национальной идентичности Цветаевой ("немка", "полька", "москвичка", "не-эмигрантка" и т. д.), ее сложные взаимоотношения с литературными группировками (ср. "Роландов рог", "Двух станов не боец..." и пр.), имитация всех основных направлений (см. работы О.А. Клинга). Проблема самодентификации в лирике рассматривалась на лингвистическом уровне (работы О.Г. Ревзиной и др.). Активно изучается ролевая лирика Цветаевой и наиболее яркие роли и амплуа Цветаевой (Психея, Федра, Марина Мнишек и т.д.). Значительная часть работ посвящена теме "Цветаева и театр", и в них затрагивается театрализация и карнавализация бытового поведения Цветаевой. Также в исследовательской литературе упоминалось влияние таких жизнетворческих ролей, как "хлыстовство", "юродство", литературный эпатаж и т.п. (К. Грельз, К. Жогина и т.д.). Исследовалась отчасти и морально-этическая проблематика ее сочинений и отражение ее в творчестве и бытовом поведении. К этой сфере относится и наша статья о цветаевской интерпретации своего "спартанства", тесно связанного в ее сознании с "протестантской честностью". Создание собственного литературного образа, маски, творческой "летописи" собственной жизни — одна из постоянных забот Цветаевой, что проявляется и в принципах композиции авторских сборников, выдвигающих вперед одну тему и вуалирующих другую. Так, в книге "стихов о России" 1916 г. "Версты" средствами композиции надежно укрыт от читательского внимания основной адресат лирики 1916 г. — Н. А. Плуцер-Сарна, которому было посвящено 3/7 текстов этого года. Все это разнообразие и богатство поведенческих и литературных стратегий в одном докладе не охватить, поэтому мы сосредоточимся на очень частном аспекте проявления игрового поведения Цветаев —- на ее розыгрышах (классический пример —  "магическая" игра с датами в письмах к Р.М. Рильке), описании этих розыгрышей в ее прозе (пример —  демонстративное неузнавание возлюбленного в повести "Девять писем...") и на реакции на чужие мистификации (например, М. А. Волошина) и розыгрыши (например, ее реакции на объявление А. М. Ремизова о намерении Цветаевой издавать журнал "Щипцы").

 

Е.Д. Гальцова  

Уайльдовские модели и выстраивание жизненной, художественной и философской позиции Альбера Камю в 1950-х: политические блуждания дендизма

Споры о политической позиции Камю в 1950-е годы продолжаются до сих пор: его высказывания о революции, об Алжирской войне и т.д., невозможно интерпретировать однозначно. Писатель левого толка, настаивавший на своем происхождении «из низов» - фактически «из народа» (культивируемый Камю миф о себе как о бедном мальчике из арабского предместья Алжира) - оказывался, скорее, на стороне «правых», которые, впрочем, ненавидели его не меньше «левых». Попытка Камю найти в 1950-е годы философское обоснование своему нежеланию выбивать ту или иную сторону в политизированном обществе, проявляет неоднозначность его нон-конформизма.
За этой проблемой нам видится специфическое жизнетворчество, ассоциирующееся в той или иной мере с дендизмом. Исходная точка – Андре Жид с его «Яствами земными» (прочитанными Камю ее в детстве) и эссе-некрологом, посвященном Уайльду (заведомо прочитанном в начале 1950-х, но возможно и раньше). Путь Камю, начавшийся с переосмысления солярного мифа как катализатора центральной для экзистенциализма темы смерти, идет через театр, и в форме непосредственного жизненного опыта, и в форме философской рефлексии: актер осмысляется как человек абсурда. Собственно и «Миф о Сизифе» и многие художественные произведения Камю легко поддаются трактовке через призму театральных понятий (см. театральная тематика и метафорика в «Калигуле» и «Праведниках», специфическая театральность в субъективном повествовании «Падения» и т.д.). Театральная модель присутствует и в «Записных книжках», где нередко можно заметить некое «актерство», «позу» Камю, хотя эти записи напрямую не предназначены для демонстрации другим людям. Нам представляется, что осознанно или нет, Камю соотносил себя с Уайльдом, о творчестве которого он писал «по случаю» в начале 1950-х (как раз одновременно с работой над «Бунтующим человеком», к этому же времени относится и новое обращение Камю к творчеству А. Жида в связи с его кончиной), и о котором не забыл в своих «Шведских речах»: в обоих случаях Уайльду-эстету и денди он предпочитал Уайльда – жертву, томящуюся в Рэдингской тюрьме. Косвенным свидетельством близости духовного родства между Камю и Уайльдом являются и прямые творческие параллели в осмыслении образов нигилистов /террористов в пьесах («Вера» Уайльда и «Праведники» Камю). Здесь – одно из существенных оснований умозрительной позиции Камю по отношению к бунту, революции и войне: Камю - денди или анти-денди, стремящегося дистанцироваться от откровенной ангажированности и вместе с тем героически соглашающегося быть «вовлеченным» и заведомо обреченного на провал.
Степень изученности вопроса: о политической составляющей дендизма см. книгу О.Б. Вайнштейн «Денди: мода, литература, стиль жизни»; новизна исследования в соотнесении Камю – Уайлд и интерпретации жизненной и творческой позиции Камю через призму этого соотнесения.

 

Д.В. Громов

Философия одежды и стиль жизни Дзен-Баптиста (В. Теплышева)

Владимир Теплышев, известный в среде хиппи как Дзен-Баптист, - художник-модельер, изготовлявший одежду в субкультурном хипповом стиле.
Творчество и жизненный стиль Теплышева являются примером того, как нормы и ценности социальной группы (в данном случае, субкультуры хиппи) проявляются на индивидуальном уровне как набор личных принципов поведения и эстетических предпочтений; в свою очередь, индивид своим творчеством обогащает сообщество, поддерживая и развивая его систему символов.
И в эстетике субкультуры, и в эстетических предпочтениях В. Теплышева прослеживаются: принцип единства жизни и субкультурной самопрезентации; установки на индивидуальность личного стиля, исключенность из социума, изготовление вещей своими руками, нестяжательство, эстетику бедности, аскетизм; символика природности, детскости, странничества; интерес к народной культуре, этнике.
Система взглядов Владимира Теплышева выражается в своеобразной философии, которой он обосновывал собственный творческий стиль и дизайнерские решения. «Философские» идеи излагались им преимущественно в устной форме, в том числе через притчи (что также укладывалось в хипповую эстетику). При осмыслении и изготовлении одежды Дзен-Баптист использовал сформулированные им принципы «прямолинейности в кривизне», переделки и «гашения» и др.
Доклад предполагается сопроводить демонстрацией одежды и предметов, изготовленных Дзен-Баптистом.

 

Е.Е. Дмитриева  

Литературная биография Павла Ивановича Чичикова и жизненный текст Николая Васильевича Гоголя

В докладе речь пойдет о том, как любимый (нелюбимый) персонаж гоголевской поэмы «Мертвые души» сознательно конструирует свою биографию (автобиографию), ориентируясь на различные поведенческие литературные и социальные коды:  сентиментальный герой, честный плут, honnete homme, светский человек и проч., наложение которых в итоге и создает знаменитое гоголевское «ни то, ни сё». Вопрос, на котором я предполагаю отановиться особо, — какими средствами и способами осуществляется данное конструирование.  Как слово при этом взаимодействует с языком жестов и языком тела, особого рода театральностью, в которой центральное место занимает живая картина и «живой портрет».
Другая проблема, которая неизбежно возникает при расшифровке конструирования героем своей биографи ,— горизонт ожидания «зрителей»:  персонажей поэмы, с одной стороны, которые становятся непосредственными участниками действа, и читателей, с другой (как современных Гоголю, так и позднейших). На примере Хлестакова этот вопрос в свое время уже был поднят Ю.М. Лотманым.
В парадигму Чичиков, конструирующий собственную биографию, и его зрители и читатели, эту биографию расшифровывающие, включается и автор (Гоголь), обладавший, как известно, особой страстью к автобиографическим мифам и конструктам. Возможно, что основным вопросом, который будет поднят в докладе, станет следующий: может ли литературная биография Чичикова рассматриваться как проекция жизненного текста Н.В. Гоголя (вопрос этот в научной  и мемуарной литературе освещался уже не раз). И не релевантнее ли говорить в таком случае об обратном:  невольной интерпретации жизненного текста Гоголя  как проекции литературного жизнетворчества Чичикова. 

 

Г.С. Зеленина  

«Это же простые базарные люди…»: поведенческие стратегии преодоления «местечковости»

В докладе предполагается рассмотреть ситуации, когда часть этноконфессионального сообщества стремится аннулировать или замаскировать этноконфессиональные компоненты своего образа жизни и мимикрировать под принятое у большинства, то есть когда поведенческие модели формируются от противного, отталкиваясь от исходно присущих данной группе норм и практик.
Рассматриваются несколько хронотопически различных, но типологически сходных периодов бифуркации еврейского сообщества: распад пиренейской еврейской общины на иудейскую и марранскую и последней на криптоиудейскую и ассимилирующуюся в католическое большинство – под воздействием антиеврейских, затем антимарранских погромов, политики «чистоты крови» и инквизиции (XV–XVII вв.); «выход из гетто» и эмансипация центральноевропейского еврейства, повлекшие за собой деление еврейского сообщества и дифференциацию иудаизма (2 пол. XVIII – нач. XIX в.); поляризации российского еврейства в ХХ веке: секуляризация и интернационализация молодежи в крупных городах и размежевание сообщества по поколенческому и географическому признаку в межвоенный период и послевоенный вынужденный Холокостом и позднесталинским и позднейшим антисемитизмом откат к национальной ориентированности при осознании вынужденности этой идентификации и при яростном отмежевании от стереотипизированного образа «местечкового» еврея.
Преимущественное внимание уделяется советскому еврейству в его борьбе с «местечковостью», пиренейский и германский случаи служат контекстом и позволяют выдвинуть гипотезу, что если в XVI веке отмежевывающим средством была религия, в XVIII-м – язык, то в ХХ-м – манеры, повседневное поведение.
В исследовании поведенческих стратегий и дискурса о них советского еврейства рассматриваются следующие вопросы: как пейоративный стереотип «местечковости» дистанцировался от идиллического  образа «местечка»; как соотносились оппозиции интеллигентный vs местечковый, столичный vs провинциальный, еврей vs жид; какие поведенческие модели ассоциировались с местечковостью; как стремление отряхнуть со своих ног прах местечковости и преодолеть в себе «внутреннего жида» предопределяло ономастические выборы, интеллектуальные запросы, круг общения и матримониальные приоритеты, карьерные амбиции, даже гигиенические практики соответствующей группы советских евреев; как стыд местечковости у стремившихся от нее дистанцироваться возвращался к дистанцировавшимся стыдом предательства.
Исследование основывается на источниках личного происхождения – опубликованных, неопубликованных и опубликованных ограниченным тиражом для узкого семейного круга мемуарах советских евреев – и материалах устной истории – обширной коллекции биографических интервью.

 

Е.Е. Земскова  

Литературная биография советского переводчика: случай А.И. Ромма 

Доклад посвящен биографии Александра Ильича Ромма (1898 - 1943), который интересует нас как типичный советский переводчик 1930х годов. Ромм, старший брат знаменитого режиссера, был филологом по образованию, членом Московского лингвистического кружка, первым переводчиком на русский язык «Курса общей лингвистики» Соссюра, поэтом, выпустившим поэтический сборник в 1927 году. В 1930-е годы занимался переводами с французского, стал заметным членом переводческой секции Союза советских писателей. Много переводил с языков народов СССР, в 1934 году был командирован Союзом писателей в Башкирию, по материалам поездки издал в 1939 году поэму «Дорога в Бикзян». Во время Второй мировой войны служил на флоте, погиб в 1943 году.
Исследователи наследия Ромма включают в его творческую биографию лишь тексты, не несущие отпечатков тоталитарной советской культуры (см. список ниже). Однако в РГАЛИ сохранились материалы, позволяющие подробно реконструировать литературную позицию Ромма 1930-х годов: его страстные выступления на заседаниях в Союзе писателей, дневниковые записи, черновики переводов. Эти материалы дают нам возможность представить ситуации профессионального выбора (или его отсутствия), в которых оказывался член советский писатель во второй половине 1930-х годов. Ромм, яркий защитник художественного перевода как профессии на заседаниях в Союзе писателей, в своих дневниках страдает от невозможности написать и издать собственные оригинальные сочинения.

 

С.Н. Зенкин  

Распространение мимесиса: случай Дидро

В докладе будет рассмотрено миметическое поведение персонажей в художественной прозе Дени Дидро, особенно в «Племяннике Рамо». На основании современных теорий телесного мимесиса предполагается показать заразительный характер такого поведения, которое распространяется в воображаемом мире литературного произведения, а в иногда и перехлестывает через его рамки, продолжаясь, например, в биографической легенде о поэте Андре Шенье.

 

А.И. Иваницкий

К вопросу о поведенческих программах  в лирике Пушкина

Элегия Пушкина «Мне жаль великия жены…» (1824) традиционно рассматривается как сугубо шуточная. Между тем, ее героиня Екатерина Великая предстает носителем поведенческого  универсализма Века Просвещения: единства войны и поэзии; службы государству и просвещению - и шаловливого эпикурейства. Это универсализм выглядит возможным ключом к поведенческим программам пушкинской лирики. С одной стороны, это устойчивое соединение «Марса» и «Аполлона», вначале связываемое с фигурой Дениса Давыдова, а затем обобщенное в принципе «героического гедонизма». С другой стороны, это императив свободного сочетания высокого и шаловливого в поэзии и жизни (в посланиях «Каверину», 1817; «Княгине З.А. Волконской», 1827; «Гнедичу», 1832., и нек. др.), воплотившийся в фигуре Моцарта в «Моцарте и Сальери».
Подоплека этих поведенческих программ Пушкина  видится в том, что монархия Павловичей подорвала социокультурный суверенитет дворянства Века Просвещения воплощенный в поэзии и самой личности Державина. Поэтому для Пушкина и его поколения аристократизм стал атрибутом личностной полноты и суверенитета в отношении как монархии, так и толпы. А эпикурейство приватной жизни и воспевающая ее поэзия – атрибутом аристократизма. Утверждая их в поэзии, Пушкин в каком-то смысле заново  «строит себя» в историческом времени.

 

Т.М. Ивашина  

“Englishman In New York” Стинга как ‘текст поведения’

В предлагаемой штудии с позиций разработанных Ю.М. Лотманом базовых принципов ‘семиотики поведения’ анализируется один из лучших образцов современной песенной поп-культуры – песня Стинга “Englishman In New York”. В работе предпринята попытка рассмотреть вербальную составляющую данного музыкального произведения как ‘текст частной жизни’. Основное внимание сосредоточено на анализе элементов бытового поведения лирического героя как способе выстраивания авторского ‘сообщения’ и выявлении их (элементов) семиотической насыщенности как маркеров определенной модели жизнетворчества. ‘Дешифровка’ используемых автором песенного текста художественных кодов производится с учетом национально-культурных систем координат, а также универсальной оппозиции свой-чужой, определяющих в совокупности выбор лирическим героем соответствующей поведенческой стратегии. Значительное внимание в работе уделяется проблеме перерастания представленного в рассматриваемом песенном тексте Стинга варианта индивидуального поведения в более универсальную поведенческую модель  в ремейках и кино. Затрагиваются также отдельные переводоведческие аспекты рассматриваемого песенного текста.

 

Л.Н. Киселева  

Роман как модель воображаемой/идеальной автобиографии («Константин Левен» барона Розена)

Роман барона Е.Ф. Розена «Константин Левен (Из моих записок)» был напечатан в его альманахе «Альциона» на 1831 год. Альманах вышел в конце 1830 (цензурное разрешение – 17.Х.1830); к этому году, вероятно, относится и время создания текста. Хотя «Константин Левен» не имеет авторского жанрового определения и по объему может быть отнесен и к повести, но, на наш взгляд,  принадлежит к раннему этапу развития русского романа – романа одновременно романтического и исторического. Любовный сюжет развивается на фоне исторических событий: борьба греков за независимость в начале 1820-х гг., в которой участвует, подобно Байрону, главный герой – прибалтийский немец и русский офицер Константин Левен. Действие в романе происходит в Ревеле, Одессе, в Валахии (сражение при Драгашанах) и в Греции. Страстный герой, постоянно испытующий свое сердце, из великодушия отказывается от любимой невесты в пользу друга и затем мучается под тяжестью собственной добровольной жертвы.
На наш взгляд, роман представляет собой не просто пример вымышленной романтической биографии с отчетливой ориентацией на литературные и жизненные модели поведения (скрещение моделей Байрона и Жуковского), но, одновременно,  ту идеальную модель, которую Розен мечтал бы примерить на себя.
В докладе будут также рассмотрены возможные источники сведений Розена о греческом восстании.

 

Е.В. Кузнецова 

И. Северянин: король и шут на Парнасе Серебряного века

Эпоха модернизма стала очередным этапом в формировании представлений о личности писателя и породила новые литературные стратегии. До этого общение писателя и читателя, за исключением узкого круга друзей и литераторов, шло через книги и журналы. Теперь поэты стали выступать на эстраде, публично читать свои произведения. Такая практика обусловила новые отношения поэта и публики. Чтобы твое творчество имело успех, нужно было нравиться толпе на поэтических концертах, выделяться из большого количества других претендентов на славу, создавать свой эстрадный образ.
Наряду с этим уже с 1907 г. наметился закат символизма, выразившийся в комическом, гротескном перерождении его поэтики. Эти тенденции обусловили формирование у И. Северянина, который входил в это время в литературу, уникальной художественной стратегии, которая отразилась и на его сценическом и жизненном поведении, и на его лирике, а также во многом определила его литературную судьбу и восприятие его творчества.
Основными слагаемыми этой стратегии явились: пародийность, эпатаж и маски «гения-короля» и «шута», которые функционировали и на уровне поведения, и на уровне поэтики текстов.

 

М.А. Кучерская

Полезное соседство: Н.С. Лесков в работе над автобиографией

Наше сообщение посвящено выявлению и анализу намеренных неточностей, допущенных Лесковым при описании своих первых шагов в литературе. Свой первый литературный успех Лесков связывает с художественными достоинствами писем, которые в годы службы в коммерческой компании «Шкотт и Вилькенс» он отсылал Александру Яковлевичу Шкотту. Дважды, в«Автобиографической заметке» (1889-1890) и «Заметке о самом себе» (1890) Лесков указывает, что его письмами заинтересовался некий Селиванов, имя и отчество которого дважды опускается, несмотря на то, что все другие упомянутые им лица названы полностью1. Одним исследователям биографии Лескова это позволило увидеть в Селиванове соседа А.Я.Шкота по имению помещика Федора Ивановича Селиванова, другим – Илью Васильевича Селиванова (1810-1882), известного в конце 1850-х – начале 1860-х годов очеркиста, автора «Современника». Последнюю версию в предсмертном интервью подтвердил и сам Лесков.
Основываясь на различных архивных данных (в частности, точных сведениях о месторасположении имения И.В.Селиванова и имения Ф.И.Селиванова2), мы постараемся доказать, что Лесков сознательно совершает контаминацию двух Селивановых, таким образом превращая домашнюю похвалу доброго соседа в благословение старшего коллеги по цеху на литературный путь – в глазах Лескова это значимый эпизод канонической писательской биографии, уберегающий от упреков в самозванстве. Той же логике подчинены и другие неточности в его автобиографических заметках – например, упоминание о том, что первые литературные опыты Лескова одобрял Аполлон Григорьев; между тем ни в одном из известных на сегодняшний день текстов критика имя Лескова не встречается. Представляется, что в данном случае мы имеем дело с сознательным конструированием собственной литературной биографии, образцом для которой служили биографии классиков первой половины ХIХ века – в первую очередь, Пушкина и Гоголя.
-----------------
1 Ср. «По письмам к Шкотту Л—ва узнал Селиванов и любил читать его письма»; «Письма, писанные из разных мест к одному родственнику, жившему в Пензенской губернии (А. Я. Шкотту), заинтересовали Селиванова, который стал их спрашивать, читать и находил их «достойными печати», а в авторе их пророчил «писателя». -- Собрание сочинений в 11-ти томах. М., 1956-1958. Т. 11. С. 17-19.
2 ГАПО (Государственный Архив Пензенской области). Ф. 9, оп.1, д.101. Ф.54, оп.1, д.376, д.623.

 

Г.А. Левинтон  

Поведенческие (акциональные) тексты и сюжетные структуры. Ретроспект

Сами по себе исследования обрядов, хотя последние и являются акциональными текстами6, едва ли можно назвать исследованием поведения, в значительно большей мере такое определение применимо к рассмотрению жизненного цикла в целом – обрядовой биографии индивида. Жизненный цикл (в позитивистской этнографии его обычно называли «семейными обрядами») интересен уже тем, что он весь состоит из типологически сходных ритуалов (после А. ван Геннепа называемых обрядами перехода) и в то же время обладает своей сюжетной, линейной структурой, иными словами – это синтагма, составленная из элементов одной и той же парадигмы.7 С точки зрения поведенческой темы интереснее то, что эти обряды образуют последовательность, упорядочивающую жизнь человека – настолько, что даже отклонения от схемы оформляются такими же переходными ритуалами. Отклонения могут заключаться в «перерыве» течения жизни: человек умирает, не дожив до того или иного этапа; с точки зрения обрядовой, это значит, что похороны справляются раньше, например, свадьбы – такая ситуация исправляется обрядами типа «похороны невесты» – т.е. включением в похороны (незамужней девушки) элементов свадебного обряда. С другой стороны, живой человек тоже может отклониться от обычного пути и заменить свадьбу рекрутчиной или постригом, в обоих этих случаях событие оформляется переходным ритуалом.

 

О.А. Лучкина  

Детский писатель: репутация изгоя и халтурщика (1860-1880-е гг.)

В литературной системе второй половины XIX в. детская литература занимала маргинальную позицию, а детский писатель приобрел репутацию нестатусного автора. Репутация детского писателя формировалась в результате интерпретации произведений главным образом с педагогических позиций. Критики ведомственных журналов (ЖМНП, Педагогический сборник, Женское образование), являясь, с одной стороны, выразителями государственных требований к содержанию текстов для детей, а с другой стороны, профессиональными педагогами, отбирали лучших/худших авторов детской литературы. В методических и критических статьях публиковались призывы «устранить детскую литературу», для детей предложить «изящную словесность», а самым младшим читателям вместо книги советовали больше играть.
Соответственно, детский писатель оценивался как вредный автор, изгой, халтурщик, бездарный, неуспешный во «взрослой» литературе и использующий детскую литературу как способ заработать. Педагоги создавали обобщенную репутацию-ярлык, которую они экстраполировали на любого, даже положительно оцениваемого автора. Репутация отдельного писателя была обусловлена репутацией профессии в целом.
Однако при обращении к результатам, полученным мною при помощи количественных обсчетов библиографических записей в опубликованных рекомендательных списках книг в педагогических журналах трех министерств (МНП, ВМ, ВуИМ) за 1860-1880-х гг., можно обнаружить примерно равное соотношение детских и «взрослых» авторов в литературном каноне, формируемом педагогическим сообществом. Иерархия канона складывалась из типичных характеристик-оппозиций: классик/беллетрист; современный писатель/ писатель прошлой эпохи; русский/ зарубежный. Оппозиция детский/ взрослый писатель в этом ряду отличается равномерной представленностью в каноне.
В докладе анализируются стратегии экстраполяции общей репутации на частную репутацию, критерии, положенные критиками в основу формирования репутации детского писателя, и факторы, благодаря которым писатели-изгои все же включались в канон наряду с безусловными авторитетами для педагогов - классиками.

 

Е.Э. Лямина, Н.В. Самовер   

«Чей дедушка?» (Из истории формирования крыловского культа)

В центре сообщения - торжественный обед 2 февраля 1838 г., данный в Петербурге в честь 50-летия литературной деятельности И.А. Крылова. Названное событие рассматривается в нескольких аспектах. С одной стороны, это значимый эпизод биографии самого Крылова, в определенном смысле подытоживающий и его усилия по созданию собственной литературной личности, и ход его прижизненной канонизации. С другой -- это первый, по замечанию современника, public dinner в столице, т.е. целенаправленное общественное чествование выдающегося гражданина. Скрытый фон праздника 2 февраля - напряженное взаимодействие литераторов (стремящихся осознать себя как корпорацию, празднующую юбилей своего старейшины), и властных инстанций (исходящих из бесспорного факта «огосударствления» Крылова и действующих соответственно). Соперничество сторон коснулось едва ли не все сторон торжества: инициативы, концепции, места проведения, состава действующих лиц, подарков юбиляру и т.д. Часть материалов обнародуется впервые.

 

И.И. Матвеева  

«Жизнь, льющаяся через край…»: о писательских стратегиях сатириков в 1920-е годы

Доклад посвящен различным авторским стратегиям сатириков в переломные 20-е годы – в период, когда начала складываться авторитарная модель руководства литературой и страной в целом.
В докладе уделяется внимание произведениям таких авторов, как А.П. Платонов, А.Н. Новиков, М. Зощенко, К. Вагинов, М. Козырев, М. Кольцов и А. Зорич др. Рассматривая поведенческие модели сатириков, автор отмечает отсутствие единства в их среде. Желание одних писателей стать идеологами Советского государства (и, как следствие, обращение к широким слоям населения с помощью публицистической журнальной сатиры) соседствовало со стремлением других апеллировать к мнению локальных групп единомышленников и отказом от стратегии жизненного успеха. Примечательно, что вторая группа писателей в конечном итоге создала не только новую поэтику сатиры, основанную на феномене диалога (в бахтинском понимании термина), но и особое социокультурное явление, требующее научного осмысления. 

 

В.А. Мильчина

Автор в маске интервьюера: комментарий к нескольким страницам книги Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году»

Известно, что читателей Кюстина с 1843 года, когда его книга о России вышла из печати, мучает вопрос: что же все-таки в его книге правда, а что вымысел. В своем описании поездки по России Кюстин несколько раз приводит пространные диалоги с собеседниками: французским учителем в Петербурге, русским дворянином в московском английском клубе, другим русским дворянином в Троице-Сергиевой Лавре. Недостоверность некоторых из этих бесед показана в нашем с А.Л. Осповатом комментарии к русскому изданию "России в 1839 году". Однако финал книги, в которой автор "интервьюирует" двух французов по поводу событий 1812 года и жизни в русском плену, остался в этом отношении не откомментирован. В докладе я собираюсь показать, что факты, приводимые Кюстином, отчасти неправдоподобны, а отчасти, напротив, заимствованы из одной очень известной французской книги, в которой, однако, речь идет вовсе не о плене… Кроме того, сами эти "интервью" стали во второй половине 19 века добычей одного плагиатора, которого российские историки войны 1812 года до сих пор считают достоверным мемуаристом, хотя он всего лишь дословно переписал то, что Кюстин творчески заимствовал у своего современника. Таким образом авторская стратегия Кюстина -- доверять свои мысли вымышленным собеседникам -- стала причиной небольшого исторического конфуза.

 

Н.А. Никулина, В.Я. Темплинг

Писательство как служение «Истине чрезвычайной» (опыт конструирования творческой биографии писателя из сибирской провинции)

Доклад, предлагаемый участникам Чтений, является результатом работы над издательским проектом, включающим обработку, анализ и подготовку к публикации рукописного наследия Вольдемара Александровича Шмидта (1918-2011) – человека, прожившего свою жизнь скромно в сибирской глубинке и оставившего по себя богатый архив сочинений, статей, писем, стихотворений. «Дон Кихот из глубинки», «смешной человек» - самый первый ряд наименований, которые возникают после знакомства с сюжетом жизни и творчеством В.А.Шмидта. Индивидуальная творческая стратегия В.А.Шмидта формируется в русле известной сюжетной схемы (сюжет от Достоевского): ему снится необычный сон, после чего происходит духовное перерождение, начинается история проповедника, писателя, поэта. На пересечении нескольких сюжетных схем (сюжеты советской эпохи и классической литературы – как русской, так и немецкой) формируется индивидуальная творческая стратегия, основа которой  – служение «Истине чрезвычайной». Один из главных лейтмотивов сюжета его жизни – это поиск читателя, ожидание читателя, встреча с которым стала возможностью после выхода в свет двухтомного издания его сочинений (2014).

 

Леа Пильд  

Литературная стратегия А.А. Фета в 1880-е гг. и публикация писем Л. Толстого и Тургенева в «Моих воспоминаниях»

Доклад представляет собой попытку еще раз вернуться к теме, уже становившейся объектом исследовательского внимания. Известно, что в двухтомных мемуарах «Мои воспоминания», вышедших в свет  в 1890 году, Фет  опубликовал целый ряд писем Льва Толстого и И.С. Тургенева, в которых по сравнению с их оригиналами  отсутствовали целые фрагменты. В отличие от литературоведов, рассматривавших фетовскую «редакцию» писем двух великих прозаиков в основном с точки зрения изменений, внесенных поэтом в тексты-источники, мы  попытаемся связать редактирование поэтом эпистолярных высказываний Толстого и Тургенева с его литературной стратегией в последнее десятилетие творчества (ожидание и празднование литературного юбилея в 1889 г., стремление    занять позицию «первого поэта» в 1880-е гг., моделирование соотношения русской прозы  и поэзии в период создания «Вечерних огней» и т.д.).

 

Н. Поселягин  

Кто убивает Отелло? Еще раз о кодах восприятия сценической / экранной реальности в массовом сознании

Я бы хотел обратиться к распространенной точке зрения, согласно которой носитель массового сознания, как правило, при восприятии произведения искусства (например, спектакля или кино) не видит границ между его собственной действительностью и диегетическим миром произведения искусства. На мой взгляд, скорее имеет место обратное явление: он слишком хорошо воспринимает границу между сценической (или экранной) реальностью и собственной повседневностью, однако его режим восприятия искусства предполагает активную вовлеченность, а не пассивное остраненное наблюдение. Другими словами, солдат из известного анекдота, стреляющий в актера, который исполнял роль Отелло, прекрасно понимает, что перед ним – не его обычная жизнь, просто с повышенным эмоциональным напряжением, а искусственно конструируемая реальность; но воспринять произведение искусства адекватно и полностью, с его точки зрения, значит самому стать участником сценического действия. Экран и сцена – это те границы, которые необходимо преодолевать, создавать иные режимы вовлеченности, тем самым сознательно превращая «изолированное» действие в разновидность перформанса или хеппенинга.

 

О.М. Розенблюм

«Но от знания до поведения тоже есть еще путь, и немалый»: образ писателя-защитника в воспоминаниях о Фриде Вигдоровой (1965-1966)

В конце 1965 года Лидия Чуковская, Раиса Орлова, Наталья Долинина пишут воспоминания о Фриде Вигдоровой, в феврале и марте 1964 года записавшей два суда над Иосифом Бродским, в течение 1964 года обращавшейся в различные инстанции с ходатайствами о пересмотре его дела и умершей за полтора месяца до его возвращения, в августе 1965 года. Воспоминания Натальи Долининой посвящены, прежде всего, сохранению обстоятельств дела, видимо, не закончены и потому не опубликованы, даже в самиздате. Книга Лидии Чуковской "Памяти Фриды" и глава "Фрида Вигдорова" из "Воспоминаний о непрошедшем времени" Раисы Орловой, авторы которых явно обсуждали их друг с другом, были написаны не для печати, но для распространения и создавали, хотя и с различными акцентами, образ писателя-защитника, с одной стороны, наследующего традициям русской литературы (Короленко), с другой стороны, востребованного именно сегодняшними обстоятельствами. Конец 1965 - начало 1966 гг., когда пишутся и редактируются эти воспоминания, - это как раз тот период, от которого принято условно отсчитывать начало диссидентского движения, поскольку именно первая демонстрация, в защиту Синявского и Даниэля, проведенная именно в день Конституции, 5 декабря, обозначила, что в данном случае защита ведется на языке права. В деле Бродского, в котором участвовали иные люди, юридические аспекты в языке защиты появились отнюдь не сразу: анализируя сегодня те документы, можно сказать, что в применении к защитникам Бродского слово "правозащитник" еще не уместно. В докладе будет прослежено, как в период формирования принципов правозащиты создавался образ писателя-защитника - в контексте традиций русской литературы и в контексте формирующегося общественного движения; будет показано, что и как в биографии Вигдоровой отбиралось при создании этого образа.
Будут рассмотрены следующие аспекты:

  • Писатель как защитник (защитник/правозащитник: формирование образа защитника того, к кому была проявлена несправедливость, без обращения к проблематике права);
  • Поведение писателя-защитника;
  • Вигдорова на суде над Бродским / Короленко на суде (мультанское дело, дело Бейлиса);
  • Защищающий текст как наивысшая точка реализации литератора;
  • Функция просвещения власть имущих vs функция защиты;
  • Задача формирования общественного мнения как задача писателя;
  • Необходимость сказать Слово и формирование нового типа общественного поведения писателя;
  • Если бы Вигдорова была жива, какой путь писателя и общественного деятеля для нее был бы возможен? Формирование нового типа писателя и общественного деятеля и отсутствие для него горизонта будущего.

 

Т.И. Смолярова

«Чудесное дело необходимости»: заметки на полях повести Ж.-Ф. Мармонтеля «Вечера» (1790) в переводе Н.М. Карамзина

В работах Ю.М. Лотмана, посвященных поэтике бытового и литературного поведения, особое место отведено фигуре Н.М. Карамзина. И в «Сотворении Карамзина», и в обширном лингво-культурологическом комментарии к «Письмам русского путешественника», и в знаменитой статье о месте «Писем» в истории русской культуры, написанной в соавторстве с Б.А. Успенским, красной нитью проходит идея параллелизма между поведением человека, определенным образом сконструированным и описанным, и языком этого описания, т.е. языковым «поведением» автора – выбором слов, строением фразы, организацией текста (в особенности биографического повествования). Для самого Карамзина одним из источников представлений о тесной  взаимосвязи литературного стиля и стиля жизни явилось творчество Жана-Франсуа Мармонтеля (1723 – 1799).

В докладе речь пойдет об одной из переведенных Карамзиным «Нравоучительных повестей» Мармонтеля (Contes Moraux) - «Вечерах» (La Veillée, 1791). Повесть была написана и напечатана Мармонтелем в издаваемом им «Mercure de France» в разгар революционных волнений и в том же 1791 г., переведена и опубликована Карамзиным на страницах «Московского журнала» (впоследствии «Вечера» вошли в двухтомник «Новых Мармонтелевых повестей» (1794-1798), пользовавшийся огромной популярностью у читателей Карамзина и выдержавший несколько изданий на рубеже веков). Герои «Вечеров», этого своеобразного «революционного Декамерона», - компания друзей, удалившихся в деревню «во время Парижских смятений», -  должны поведать друг другу о «щастливейших случаях жизни своей».  Что представляют собой эти девять историй о счастье, девять городских фигур в пасторальном пейзаже? Тоску по утраченному навсегда Золотому веку? Набор мини-сценариев для создания нового общества? Случайным образом собранные анекдоты или некоторый набор этических «заповедей»? Как язык и стиль Мармонтеля – и его передача Карамзиным – соответствуют «идеологическому» содержанию «Вечеров»? В докладе я постараюсь ответить на эти и некоторые другие вопросы, сосредоточившись на пятом, центральном эпизоде повести.

 

Т.Н. Степанищева  

Два халата кн. Вяземского

Литературная репутация П.А. Вяземского за семь десятилетий  (от дебюта до смерти автора) изменилась радикальным образом. Если в 1810-20-х годах он пользовался славой самого либерального арзамасца и был непримиримым врагом литературных «староверов», то в конце 1840-х появляются стихотворение «Святая Русь» — консервативная декларация в духе Шишкова, и «Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина», где автор подводит итоги литературного развития и отказывает ему в продолжении. Сходным, хотя и не столь заметным образом эволюционировали взгляды В.А. Жуковского, тоже присяжного карамзиниста.
В отличие от Жуковского, Вяземский продолжал участвовать в журнальной полемике. Его стычки 50-60-х гг. с «наследниками Белинского» до сих пор мало исследованы. Мы хотели бы обратиться к поздней поэзии Вяземского (1850-70-е годов), чтобы более подробно описать ее жанровый и тематический диапазон. Наиболее частотными для поэта становятся стихотворные «поминки» и сатирические «заметки», критикующие литературную современность, при этом растет удельный вес интимной лирики, отмеченной воздействием актуальных тенденций. Иллюстрировать динамику литературного поведения Вяземского поможет сравнение двух стихотворения — «Прощание с халатом» (1817) и «Жизнь наша в старости — изношенный халат…» (1874-77)

 

Ф.Б. Успенский

О литературном поведении в Древней Руси: Выбор имени и агиография

В странах поздней христианизации, в частности, на Руси, весьма распространенной оказалась идея уподобления собственной истории не только истории библейской, но и событиям первых веков христианства. Крещение страны, учреждение епископских кафедр, строительство церквей и образование монастырей не только сопоставлялось, но и напрямую уподоблялось соответствующим эпизодам ранней христианской эпохи. Правитель или прославленный подвижник могли соотноситься со своими древними прототипами, но этим дело не ограничивалось — целый отрезок истории новообращенной страны мог осмысляться как воспроизведение какого-либо периода истории раннехристианской. Риторика уподобления правителя Константину Великому, Соломону или Давиду «прорастала» в историческую действительность и определяла выбор крестильных имен для его ближайших потомков, сыновей и внуков. В докладе предполагается остановиться подробнее на основных сценариях такой семиотической игры, когда в средневековой Руси и некоторых странах Северной Европы имитировались целые именные комплексы, топонимические соотношения, воспроизводились связи между действующими лицами, древние сюжеты как бы заново разыгрывались на древнерусской почве. Отдельно предполагается рассмотреть случаи, когда с опорой на сакральную топографию тиражируются местные топографические комплексы, а топонимическая номенклатура «центра» воспроизводится на «периферии».

 

А.И. Федута  

Под маской Бахтина (феномен Павла Катенина)

Павел Александрович Катенин – один из наиболее активных участников литературных полемик первой трети XIX века – принимал в них участие в нескольких ипостасях. Полемическими были его собственные произведения (прежде всего, поэтические). Полемическими были его историко-литературные труды («Размышления и разборы»). Были и собственно полемические статьи, однако с определенного момента Катенин предпочитает выступать в свою защиту в публичных литературных дискуссиях под маской реально существующего лица – читателя своих текстов, по отношению к которому сам автор анализируемого текста позиционируется, в свою очередь, как читатель и критик, наставляющий и направляющий. Фактически Катенин подсказывает аргументы и вкладывает мысли в чужие статьи.
Исторический парадокс заключается в том, что читателем, под маской которого пробует выступить Павел Катенин, является однофамилец известнейшего литературоведа, согласно одной из версий выступавшего под масками своих друзей и коллег, Николай Иванович Бахтин, в будущем – крупный государственный деятель, чья литературная карьера свелась, в сущности, к тому периоду, когда он «сотрудничал» с Катениным. 

 

С.С. Шаулов

Сумасшествие как эстетическая стратегия: историко-литературный обзор традиции

В докладе рассматривается сумасшествие как стратегия социальной и антропологической самодеструкции. Мы отграничиваем это явление от романтического sacrificium intellectus с его внутренней правдой и особой рациональностью. Во второй половине XIX века эти качества утрачиваются. Два наиболее показательных (с точки зрения сюжетики писательского самовосприятия) текста: «Бобок» Ф. М. Достоевского и «Записки сумасшедшего» Л. Н. Толстого, устанавливающие новый тип неуверенности литературного актора в собственной правде и новый тип конфликта художника и социума, в дальнейшем по-разному реализованный обоими классиками.
Следующий этап развития — банализация стратегии в образе «поэта-революционера» (показательный пример, взятый из множества аналогичных — поэма А. Дорогойченко «Герострат» (1920)), либо ее синтез с мифом об обреченности поэта, заметный в биографической самоэстетизации крупнейших фигур эпохи (Блок, Маяковский, Есенин). Реакцией на банализацию и трагическое форсирование стратегии явилось ее «выталкивание» за пределы литературного быта (см. судьбы поэтов-«маргиналов» — К. Некрасовой, Н. Глазкова и др.), однако в последней трети ХХ века эта традиция имела несколько ярких реплик (отчасти В. Высоцкий, в более полном виде А. Башлачев), давших, по сути, новый тип «поэтического сумашествия» как иррационального поведения, антропологически (а не социально) необходимого для эстетической активности.

 

Е.Ф. Югай  

Дворник Литинститута как идеальная писательская позиция

Писатель создаёт не только тексты, но и свою биографию. Учась литературному ремеслу, многие начинают с имитации поведения «настоящего писателя». Анализируя разговоры, воспоминания и произведения студентов Литературного института им. Горького конца 1990-х – начала 2000-х гг. можно выделить следующую стратегию поведения: существование вне официального учебного и литературного процесса, сопровождаемое знанием авторитетных для сообщества авторов и, возможно, тайной гениальностью; неустроенность в жизни, чувство трагичности мира, и, как следствие, склонность к пьянству и эпатажу; уверенность в своём превосходстве. Правильно завершить Литинститут, согласно этой модели, значит не закончить его, а быть отчисленным на старших курсах (вспомним Пелевина, Ахмадулину, Рубцова). Материал доклада – интервью с выпускниками, содержащие легенду и анекдот о Платонове-дворнике, рефлексию над опытом работы дворниками и охранниками в институте (что было популярно и считалось особой доблестью). В заглавие вынесена строчка Сергея Королёва, поэта, по мнению многих, воплотивших «идеальную» биографию писателя (выключенность из социальной жизни, ранняя трагическая смерть, разговоры о гениальности).